Дела давно минувших дней

Продолжение. Начало в № 135 от 10 ноября
Мы продолжаем публикацию отрывков из готовящейся к выпуску книги Виктора Романцова “Дела давно минувших дней”. В ней Анатолий Улисков вспоминает о периоде репрессий в Зейском районе, которые выпали на 30-е годы прошлого столетия. В предыдущем материале рассказывалось о спецпереселенцах, которые были высланы в Бомнак из западных регионов СССР. В этом речь пойдёт о драматических событиях, которые пережила семья Улисковых в 1935–36 годах после ареста главы семейства.
Начало
Наступил декабрь 1934 года. Из газет, которые пришли в Бомнак, узнали: 1 декабря убит Киров – первый секретарь Ленинградского обкома, секретарь ЦК ВКП(б). Всю зиму в газетах шли сообщения, связанные с этим событием.
Случилось происшествие и в нашем посёлке – в начале зимних каникул исчез школьный учитель Николаев. Хватились его не сразу, поскольку шли каникулы, а он жил один. И вот… исчез. Строили догадки. Поговаривали даже, что он мог быть родственником того Николаева, который убил Кирова.
Но что-то надломилось в стране и нашем посёлке. Ещё не страх, но нечто предваряющее его. Появились новые слова «троцкисты», «зиновьевцы», «блок», «террористические центры», «вредители», «враги народа»… Мы всей душой были против всех этих врагов и радовались, что их разоблачают и расстреливают.
Страх
В марте из командировки в Хабаровск вернулся отец. Через несколько дней стало заметно, что он помрачнел, стал неразговорчивым и был чем-то обеспокоен. Но дома об этом ничего не говорили. По отдельным репликам стали догадываться, что наши сотрудники НКВД Сонин и Анисимов что-то ищут, чтобы обвинить его. Стали вызывать на допросы отца и других сотрудников. Уцепились за вопрос финансирования строительства. Финансовые нарушения действительно были: средств на капитальное строительство выделялось мало, а нужда в возведении объектов была большая. Решили взять из оборотных средств, а потом вернуть. Об этом знали все работники правления, и тайны из этого не делалось.
Как-то вечером, вернувшись с работы, отец осмотрел охотничью сумку и обнаружил там пять патронов от карабина. Появились они после нашей летней поездки на Амакан, когда отец брал с собой карабин. Оружие он сдал сразу по возвращении, а патроны остались. При мне он вытащил их из сумки, вышел в огород и забросил по одному в заснеженный овраг.
Обстановка в посёлке становилась напряжённой. Многих жителей вызывали в отделение НКВД на допросы. О чём шёл разговор – никто не рассказывал, так как каждый дал расписку о неразглашении. Вокруг нашей семьи образовалась пустота: к нам реже стали заходить, по-другому разговаривать, поздоровавшись, старались быстрее отойти.
Обыск
Где-то в середине апреля к нам заявились три человека из милиции, двое поселковых жителей – понятые. И начался обыск.
Я был дома и видел всю эту постыдную операцию. Милиционеры осмотрели все книжные полки, два сундука с домашними вещами. Вынули из них бельё, одежду. Ничего ценного для них там не было. Достали лишь пару лапчатых унтов. Перевернули постель, обыскали отца.
После обыска началась опись имущества. Описали всё, что представляло хоть какую-то ценность: швейную машинку, два охотничьих ружья, кабана, кур. Работники милиции и понятые подписали документ, заставили то же сделать отца и мать. Предупредили их, что всё описанное остаётся в доме под ответственное хранение.
За всё время этой процедуры я испытывал обиду, стыд и унижение. И ещё был страх. Я видел силу власти, её грубость, бесцеремонность и понял, что эти люди могут всё! По растерянному виду родителей и понятых было видно, что те же чувства испытывали и они. Что ищут? Почему? Я даже не мог допустить мысли, что отец мог совершить что-то преступное или неправильное.
Обыск закончился. Ушли милиционеры, ушли понятые. Мы остались с разбросанными вещами, развороченной постелью и с растоптанной душой. Мать плакала и не хотела ничего прибирать.
Арест
15 апреля 1935 года во время последней перемены ко мне подошёл Васька Назаров и, то и дело оглядываясь, сообщил, что моего отца арестовали. Он сам видел, как его вели по улице под конвоем. У конвоира была винтовка со штыком. Известие было как удар, и я не знал, что теперь делать.
После уроков я бросился домой. На мой немой вопрос мама сказала, что отца арестовали и посадили в тюрьму – помещение, которое недавно освободили от двух проживавших там семей.
Дня через два арестовали главного бухгалтера, а через день – ещё двух сотрудников. Потом привезли из Огорона заведующего отделением и тоже посадили. Кто следующий? Все ждали, но на этих пятерых всё пока и закончилось.
На меня и других ребят, у которых были арестованы родители, напала какая-то ярость. Находило что-то такое, отчего хотелось кричать, баловаться на уроках, дерзить и мешать учителям, хулиганить на улице. Хотелось запустить палкой или камнем в окно райкома комсомола, мимо которого мы каждый день ходили в школу.
Где-то в середине мая нас выселили из квартиры. Наш дом занял милиционер Анисимов с женой и двумя детьми. Выселили семью Коломиных. Их дом занял милиционер Плотников. Наши две семьи подселили в квартиру Евдокимовых. Наше описанное имущество сдали в какой-то склад, куры исчезли, а кабан стал беспризорным и перешёл на подножный корм. Кормился в лесу и скоро одичал. Корову нам оставили, она очень помогла в это трудное для нас время.
Паёк урезали, и с продуктами стало совсем плохо. Помогали знакомые, китайцы, жившие в посёлке, пастух… Давали картошку, рыбу, растительное масло, делились крупой и другими продуктами.
В эти же дни покончил с собой заместитель председателя (а фактически председатель) райисполкома Рубцов, над которым также нависла угроза ареста. Похороны организовали органы НКВД. Проводить его в последний путь разрешили только вдове покойного.
Главы из книги читал Григорий ФИЛАТОВ.
(Окончание следует).
"Зейские Вести Сегодня" © Использование материалов сайта допустимо с указанием ссылки на источник


Подробнее...