Дядька мой Егор Степанович

Борис Иванов.

Не стало дядьки Егора. Любил он жизнь, любил тайгу. Исколесил её с геологоразведочной партией вдоль и поперёк. Коноводил, занимался любой работой, необходимой в экспедиции.

Курил страшно много, особенно самосад. Лёгкие отказали. Просил брата своего Ивана похоронить его на вершине сопки, чтобы первым встречать рассвет над тайгой. Похоронили. Встречает. Наверное, душа у него сейчас спокойна.

Вспоминаю его рассказы, как ходил за границу в Китай, как торговал с китайцами: в основном спиртом да ситцем. Не знаю, какой навар он получал от своего опасного промысла. Но, по-моему, – никакого. Жили-то бедно.

Рассказывая о своей жизни, курил одну самокрутку за другой.

– А как ты, дядя, с китайцами общался?

– На пальцах, – смеётся он. – Но ты, Борька, не унывай. Научу тебя считать до десяти по-китайски. Пригодится в жизни. Запоминай: ига, лянга, санга, чига, пага…

Не знаю, кого он там, в тайге, заставлял пересчитывать.

Кроме лета, когда велись камеральные работы, были у дяди Егора дни духовного умиротворения, когда он мог проявить своё уникальное умение. Для этого он в начале ноября отпрашивался у начальника партии и возвращался в посёлок.

Здесь его уже ждали хозяйки, приготовившие своих свиней и бычков на убой. Лёгкая рука была у Егора Степановича, и мастерски забить любую скотину он мог играючи. Потом, как водится, разделать, выпить крепко и закусить свежениной.

Напарника у него не было, и как-то он зашёл к нам.

– Нина, – обратился он к маме, – дай Борьку в помощники.

Мама согласилась. Пошли на забой. Как сейчас помню, первым был бык. Забили. Начали разделывать. Подвесили стегно на перекладину, острый, как бритва, охотничий нож соскользнул и располосовал мне указательный палец до кости. Кровь. Дядька отрывает с мяса какую-то плёнку и перематывает рану.

– Через четыре дня заживёт и забудешь, – говорит. Зажило. Но часто вспоминаю, глядя на рубец указательного пальца левой руки.

Самый крутой лыжный спуск был с той самой высокой сопки, где лежит мой дядя. Перед тем как ринуться по склону вниз, я всегда подходил к его могиле.

«Трудовая повинность»

Лето. Воскресенье. Вечером в клубе очередная серия «Тарзана». Надо пойти, посмотреть фильм, но как?

– Мам, дай сорок копеек на кино.

– Дам.

Ну, здорово сегодня получилось, всё как по маслу идёт! Радуемся мы с братом про себя.

– Вон, берите, – продолжает мама и показывает на стоящие у стены тяпки. – Идите полоть картошку, а как время к фильму подойдёт, получите на двоих сорок копеек.

Делать нечего. Идём полоть огород. К вечеру получили обещанное. Фильм посмотрели. Возвращаемся довольные. Рядом Генка: «Хорошо иметь родителей. Они всегда помогут».

А я ничего не ответил, но сам подумал: «Ничего себе помощь».

Конец лета. Привозят две машины чурбаков. В основном берёза и лиственница. Лежат. Ждём морозов. Почему зимой нужно колоть? Да всё просто. Сырая, но промёрзшая насквозь чурка раскалывается от одного удара колуном. А попробуй расколоть сырую. Не получится. Наконец мороз.

Колем с братом не спеша. Занимаемся этим каждый день и складываем дрова поленницей вдоль забора. Сначала выкладываем клетку из поленьев высотой метра полтора. Это чтобы дрова не рассыпались. Потом укладываем поленья и в конце поленницы сооружаем вторую клетку. Так и работаем, пока обе машины дров не расколем.

Работа закончена. Теперь простоят эти поленницы до следующей осени, высохнут, и обеспечена нам ещё одна зима в тепле.

Для коровы Зойки – бревенчатый сарай. На пол каждый день сено, чтобы ей тепло было. А утром санки, ванна цинковая старая и вывозим с братом накопившийся за ночь навоз. Равномерно распределяем его по всему огороду. И так каждый день.

Лето. Мама собралась в Зею к родителям. Корову доить поручила своей сестре Людмиле. Тётя Люда запаздывала. Корова мычит. Пошёл сам. Взял ведро, полотенце. Помыл вымя, привязал хвост к ноге. Всё сделал как мама. Полной кистью взял сосок и сверху вниз: «дзинь», «дзинь»… Минуты две «дзинькал», и вдруг в ведро опускается задняя нога Зойки. Всё, дойка закончилась. Ни капли молока больше. Отправляюсь на поиски тёти Люды.

Николай Абоимов

Гроза в горной тайге

После сезоны охоты подался я на лето в лесоустроительную экспедицию рубить просеки. Работали там парами, но в партию я пришёл последним, и напарника мне не досталось. Рубил один. С собой брал рюкзак с продуктами (минимум на три дня), тент из тонкого брезента, топор и прокладывал указанные мне по карте маршруты. Ночевал там, где заставал вечер: были бы вода да дрова для костра.

Однажды затаборился на склоне сопки. Место оказалось красивым, а узкое ущелье глубокого ключа придавало ему колорит древней тайги. К ночи погода стала портиться, небо затянуло тучами, а духота и зловещая тишина предвещали дождь. Я натянул над своей лежанкой из лиственничного лапника тент и покрепче привязал его растяжками.

Ночью стало погромыхивать, а небо то и дело озарялось далёкими всполохами грозы. Костёр горел ровным жаром, согревая спину, и я, хорошо помахавши за день топором, крепко заснул.

Разбудил меня оглушительный гром, и в природе началось что-то невообразимое, как в фильме ужасов. Загромыхало так, что казалось, я оглохну. Ослепительные вспышки молний ярко освещали ущелье, прорезая небо, они то и дело врезались в землю со всех сторон. Над тем местом, где я расположился, стоял невообразимый грохот и полыхание огня. На какие-то мгновения всё прекращалось и погружалось во тьму, но потом возобновлялось с новой силой. Мне казалось, что огненные стрелы с неба летят прямо в меня. Потом подул ветерок, упали первые крупные капли дождя, которые всё усиливались, и скоро небо опрокинуло на меня потоки воды. Сжавшись под трепыхавшимся под напорами ветра тентом, весь мокрый, я молил о том, чтобы выдержали растяжки и молния не попала в близстоящие лиственницы.

Всё закончилось так же быстро, как и началось. Я оживил потухший костёр, поправил брёвнышки. Надо было обсушиться и попить горячего чая, чтобы не простудиться. Отдохнуть в ту ночь мне больше не удалось.

Спектакль трёх актёров

Охотясь в верховьях Зеи, мне нередко приходилось навещать метеостанцию Локшак. Жила там замечательная семья Карпенко, я сдружился с нею. В хозяйстве у них было три собаки: с хозяином на охоту ходить да медведей от жилья отпугивать. Вот о необычном поведении этих животных я и хочу поведать.

В советское время вертолёт над тайгой был обычным явлением. Нередко винтокрылые машины приземлялись на метеостанции. Собаки радостно встречали опустившихся с неба гостей: ластились к вертолётчикам, как к старым знакомым. Расхаживали рядом, приветливо виляя хвостами.

Но подходило время расставания. Пилоты занимали свои места, запускали двигатель, и собаки моментально пристраивались у колёс вертолёта – каждая у своего. Иногда у них на этой почве даже происходили стычки. Винт раскручивался всё быстрее, машина начинала дрожать и раскачиваться. Собаки тоже напрягались, охраняя облюбованное колесо.

Когда вертолёт, медленно отрываясь, начинал подниматься, псы зубами хватались за колёса. Вертолёт поднимался всё выше и выше, а псы, в прыжках, продолжали цепляться за колёса. Это была удивительная, но совершенно не понятная для меня собачья забава.

Может, то был инстинкт преследования? А может, таким манером они пытались задержать на метеостанции дорогих их сердцу гостей?

Кто из них додумался до этого странного ритуала? И как обучил остальных?

А ведь все проходило отработанно и слаженно, как в хорошо отрепетированном спектакле. И наблюдать за этими артистами было большое удовольствие.

Ольга Шут

Не зови

Убегу от постылой молвы,

Дай мне руку, благослови.

Мне не выжить без синевы,

Мне не выдержать без любви.

Я не выскажу прошлых обид,

Не припомню вчерашних бед,

Лишь тихонько уйду.

Дом спит,

Дверь открыта, не виден след.

От цепей убегу, людской

Суеты, от корысти зла.

Ты пойми меня, дорогой,

Просто птицею я была.

Просто я не могла не гореть,

Не любить, не страдать, любя.

Знаешь, очень трудно посметь

Убежать. Не держи меня.

Дай мне руку. Ты ласков и добр.

Проводи. Не суди – пойми.

Я тебе помашу крылом.

Не зови меня, не зови.

Наталья Мустакимова

Я опять грущу одна,

Растревожилась душа.

Далеко ты, но твой взгляд

Меня манит в моих снах.

Сердцу очень неспокойно,

И душа моя грустит.

Ах, зачем своей любовью

Меня мучаешь в ночи?

Я ругать тебя не смею,

Я к тебе душой светла.

Сердце мечется в смятенье,

Мне не спится до утра.

В этом чудном упоенье

Существую, не живу.

Оживаю в сновиденьях,

В своих снах к тебе лечу.

Сон мной правит, образ манит,

Мне покоя не даёт.

То зовёт, то приласкает,

То любимой назовёт.

Владимир Осипенко

Улетела ночка птицей быстрокрылой,

Разливалась в небе алая заря.

Сохрани нас, Боже, и всех нас помилуй,

Всей душой и сердцем любим мы тебя.

Нам не надо славы, только дай нам силы,

Тёмных дней ненастье мы переживём.

Ты наш Боже правый, ты наш Бог единый,

И за нашу веру до конца пойдём.

Господи, мы знаем, что всегда Ты с нами,

Пусть исчезнут тучи в небе над землёй.

Озари же светом Божьей благодати

Матушку Россию и весь род людской.